Молодая современная литература Стихи, Проза,Повести,Рассказы.

Этот город, подвешенный на цепи
к небесам, - будто оттуда брошен
якорь, дна не нашедший, как его ни топи
в русской бездне, - музою так изношен,
что, глядишь, расползется по скользким швам
рек и каналов, проспектов, линий,
или же вознесется, как мог бы храм,
и растает, охристый, розоватый, синий
в небе синем, розовом, в охристых облаках -
к вечеру камень нежней, чем воздух, -
и слова, точно руки, расставленные впопыхах,
только прядь и удержат зеленых, слезных
саг водяных. Намозоленный красотой,
глаз едва ли больше удержит, щурясь:
этот город, висящий над пустотой,
и в себя глядящийся, словно юность,
можно только пройти вдоль и поперек,
поперек и вдоль, исчеркав, испортив
всю тетрадь, не заметив, как между строк
восстает единства античный портик.

О, зрелость! Трезвые резоны
взамен спонтанной прямоты!
Ну что ж, у каждого сезона
свои цветы.
И горьковатых астр букетом
я накануне сентября
прощаюсь с васильковым летом.
Мысль, серебря
висок, вынашивает душу.
Горжусь я ранней сединой,
палитры строгой не разрушу
иранской хной.
Еще до мудрости далёко,
но ясность столь кристальна, столь,
что слышу я дыханье Бога
за немотой,
за пустотою и тщетою
я вижу облик и черты,
и высший смысл - в ковше с водою,
и цвет воды.
Смысл жизни - в чистом утоленье
желанья жить и вечно жить.
А мудрость - зная пресыщенье,
способным быть
увидеть вещи, как впервые,
когда зима в слезах слюды
взрастит на окнах ледяные
свои цветы.

ЭЛЛА КРЫЛОВА (МОСКВА)
1.
Как ты хорош на улице,
Хоть и одет неброско – в серое,-
Стройный, седой, моложавый.
Как к лицу тебе город Питер –
Стройный, седой, моложавый.
И под стать тебе серый апрель,
В котором смешались зима и весна.
Как ты хорош за столом –
Римский профиль над полным бокалом –
Нет, чашей! – вина,
Когда ты ругаешь мои стихи
И рассуждаешь, как стоик,
О том, что после жизни земной –
Небытие.
Как хорош ты,
Когда ты выходишь из ванной
В чем мать родила,
С полотенцем через плечо,
Как Давид с пращою через плечо,
Изваянный Микеланджело Буонарроти!
Нет, Вирсавией быть для меня – это слишком.
Возьми хоть в наложницы!

2.
Мы живём с тобой так, словно мы бессмертны:
тратим жизнь на триллеры и кроссворды.
И сокровища наши, видать, несметны,
раз мы так счастливы и горды.
Да, несметны: небо над головою,
под ногою земля, между ними - клёны
и приют, фактически, под Москвою;
молодёжный пыл двух влюблённых.
Может, впрямь мы бессмертны? Родена мрамор…
прелесть вечной весны и вечного поцелуя…
Наш незримый Рим не разрушит варвар.
Раскрывай кроссворд. Аллилуйя.

3.
Жаль, что выбросил ты
свою подполковничью форму!
Шли бы мы с тобой:
ты - офицер, подтянутый, стройный,
красивый,
я - в белом платье и в туфлях на шпильке,
с волосами, распущенными, до самой…
Шли бы мы по набережной
Невы-матушки,
и прохожие на нас бы заглядывались.
А потом мы венчались бы в церкви,
разумеется, у Николы Морского.
А после венчанья
я бы постель убрала цветами
и при свечах под токкату Баха
я отдала бы тебе свою невинность.
Но невинность моя
там же, где твоя подполковничья форма.
И никогда у меня не было белого платья.
И ходим мы с тобой
оба в джинсах, в футболках, в кроссовках,
и даже стрижки у нас одинаковые.
Читаем разные книги,
любим разную пищу,
разбредаемся по разным комнатам.
И все же мы всегда вместе,
и разве не счастливы от этого?

4.
Ты мог бы быть моим отцом.
Но ты мой муж, и брат, и друг.
И баритон твой с хрипотцой
мне греет душу среди вьюг.
Союз наш - вправду раритет.
Поди, ещё такой найди!
Эрота стрел за двадцать лет
не выдернули из груди.
И наши ласки так чисты,
как утром лилия в росе.
Сколь инородны я и ты
в миру, в густом людском овсе!
Мы васильки, мы сорняки:
мы, мира злой закон поправ,
как Бог и ангелы, близки,
как чернозём и корни трав.
Мы не расстанемся, поверь,
и в смерти: в занебесный дом,
открыв невидимую дверь,
мы, взявшись за руки, войдём.

Леонид Малкин
Москва. Предзимье. Мутное окно,
созвучное понятью “растворённость”,
как у поэтов принято давно -
обогащает одухотворённость.
За ним витает путаный декабрь,
назойливее семечек и сплетен,
и сладко шепчет на ухо: «Дикарь,
не бойся крепких слов и прочных петель»;
как мудрый друг твердит оксюморон:
«бессмертие лишь разновидность тленья».
Об этом говорил ещё Харон
той осенью, когда без вдохновенья
текла река - бесстрастна и грязна,
забывшая о пламенных истоках…
Но кто-то мне талдычит: «Смерть красна»!
Но только тот, кто не был на уроках -
уроках, где не ангелы снуют,
а вместо Духа - едкая карболка,
где из останков лирики встают,
нет, не стихи - а Бродские в бейсболках.
Но зажигает нам за речкой Стикс
костры надежд слепой фонарщик Гадес.
И если даже смертных жалит стих,
глаголом жечь… сомнительная радость.
Наплюй на страстный шелест дневника,
на латанные беглой ниткой чувства:
здесь присные - бескрайние снега
и полустанок, где темно и пусто.
да утренний протяжный перволай -
просодия сквозь сон зимы трескучей,
и если можешь, друг, не умирай,
ведь очереди нет - мы сгинем кучей…
А может быть дотянем до весны,
ныряя и поёживаясь в Лете,
и если оболочки нам тесны,
то станем бестелесными как ветер,
вернёмся на исходную опять
без жалких катехизисов и строчек,
лишь только для того, чтобы понять,
в чём умысел непрочных оболочек.
И вот тогда откроется стезя -
не райских кущ потёртые воротца,
и встретит нас, быть может, прослезясь,
великий Дант на краюшке болотца…

Леонид Малкин

В полночный час, когда слезятся очи,
в квартирах плачут дети среди ночи.
И бродят в окнах тени. По-собачьи
душа скулит, но только чуть иначе.
И пёс лежит - его не пустят в дом
и у кого, не знаю, больше в горле ком.
Чужого бытия досужий пересуд
заполнит комнату как фрески “Страшный суд”
Когда придёт прозрение - не спи,
ведь сон уже оплачен как такси;
И все грехи отпущены - ты рад,
а потому и добрый невпопад:
не ждёшь, когда отпустит боль в груди,
пусть шепчет коронарный: не суди…
Да будешь не судим в чужой земле,
где сыт и пьян, и задница в тепле,
где всё удачно так - но так обрыдло всё,
где тают рыбки в томике Басё.
Закручивай покрепче на ночь дверь:
там на площадке дремлет добрый зверь….

Снег выпал ранний, неизбежный,
ноябрь к концу, а жизнь к венцу:
когда шиповник сквозь облезлый
ты прёшь, а иглы по лицу
тебе напомнят вряд ли муки
Спасителя и иже с ним.
Свои целёхонькие руки
мы просто так не отдадим.
Свои обласканные строчки,
как наваждение твердим,
о печени скорбим и почках,
но душу, нет, не оголим.
Врастает ночь в осенний сумрак,
катают дети мокрый снег,
а это значит вечер умный
напомнил мне: Сё Человек!

Леонид Малкин

Мелкий дождь по стеклу.
Бездорожье. Весна.
И летящие мимо перроны,
где в подлесках бедует и стонет она
по-осиньи да по-вороньи.
Я люблю этот зычный гортанный мотив,
тот, который без мелочных бредней,
я готов умереть - так бессмертно красив
грубый вид полосы этой средней,
где нет силы и права на горсточку слов,
где толмач - забулдыга с востока,
мне напомнит уроки семитских основ
самопально, угрюмо, жестоко.
От того и отвечу ему невпопад,
что глаза и душа близоруки…
Если где-то живёт мой единственный брат,
он за тридевять царств, на излуке…
Там и стану я с ним говорить, чаевать.
Берендейское счастье не вечно.
Заскрипит ли уключина, скрипнет ли гать,
затрещит ли кузнечик запечный, -
всё пойму, всё приму, ничего не кляня,
до последней травинки болотца.
Слышно кто-то чужой погоняет коня
и бездумно клянёт инородца…

Леонид Малкин

Пусть остановятся часы,
мой бедный Йорик,
а ты опять назад чеши
в свой старый дворик.
Там всё как прежде, как всегда
в Хозяйской Лавке:
и крем-брюле, и лебеда,
и кот в удавке.
Благополучия завет
там неизбежен,
но я не сплю и счастья нет,
и сны всё те же.
Там тощий Шика* - бандюган,
пацан соседский
мне тянет бережно стакан -
в нём шнапс немецкий.
К патриотизму не готов
я - нежный мальчик:
но я люблю, люблю котов,
Берлин и Нальчик.
Там в ночь ушедшего отца
прищур назойлив
и не вернуть мне беглеца
из мезозоя.
Ах, эти папины часы -
часы омега
я проиграл за две косых
в начале бега.
А бег был чаще по косой -
в дерьме подошвы,
и снился мне наш вождь босой
на кляче дошлой.
Но сколько б ни было времён
в стране коптилен
глотал я всё-таки озон.
Озон всесилен!
И верил в слово до конца,
до донца ложки,
и вспоминал опять отца,
роняя крошки…
В начале века, где живёт
душа больная,
Лаэрт неведомый возьмёт
клинок, играя.
И память нашу невзначай
с восторгом вспорет.
Мой бедный Йорик,
не скучай -
всё тот же дворик…

*Ш`ика - муж.кабардино-балкарское имя

ЛЕОНИД МАЛКИН (МОСКВА)
Владлену Дозорцеву
Наука отвыкать тем тяжелей, чем ближе
Тот возраст, за каким забвенье на кону.
Лишь потому никто полковнику не пишет,
Что все-таки он сам не пишет никому.
В. Дозорцев

Когда последний отгремит трамвай
по мостовой продутой октябрём и стужей,
не говори: “Спаси..”, а просто покачай
устало головой: а вдруг кому-то нужен?
Ведь есть лукавый круг за поворотом дня,
неведомый тупик, где рельсы проржавели…
Как в радиоригонде шум и трескотня,
есть признак бытия, что слаще всякой трели.
Изогнут ствол сосны, кровоточит песок
вишнёвым янтарём, дарует трезвость осень…
И только катерок бредёт наискосок,
кроя пространство дней, как созидатель Росси,
и жизнь - почти центон, в кофейной шелухе
не видно даже донышка надежды,
да и надежда лжёт, как шлюха во грехе,
что разлеглась, смеясь, всех одиночеств между.
И кажется, смирясь, мечтаешь о простом,
без скорби, естестве с названьем кратким вера…
Полковник, не вини ни память, ни гальеру,
вон, видишь, почтальон мелькает за кустом…

АНАТОЛИЙ КОБЕНКОВ (Хабаровск-Иркутск-Москва)
Мотивчик бы сыскать, чтоб — жизни не смешнее
и чтобы — из нее и, в то же время — над;
чтоб книги не слышней, но ангела слышнее,
и чтобы — этот миг и этот листопад:
и Репин и Сезанн: и охряной, и алый;
и Книга Бытия, и Книга Перемен…
Славянская фита и иудейский алеф;
и запад, и восток: и когито, и дзен;
и без стиха Платон, и без него стрекозы,
но братец им Франциск, а родственничек — Даль…
О, Розановский бес с крапивкой от Спинозы,
О, Эпикуров дух, рассыпавший миндаль…
Кому из вас подпеть — кому из вас темнее
без песенки моей? объединившись с кем,
жить, книги не слышней и жизни не смешнее —
кому мотивчик мой, кому его повем?..